МБМ, 2

«То, что мы называем счастьем, в определенном смысле вытекает из удовлетворения потребностей (преимущественно внезапного), которые по большому счету заслуживают осуждения и по своей природе могут существовать только как временное явление. Когда любая ситуация, требуемая принципом удовольствия, продлевается, это приносит лишь чувство незначительного удовлетворения. Мы так устроены, что можем извлекать наивысшее удовольствие только из контраста и очень незначительное – из состояния вещей. Таким образом, наши возможности достичь счастья уже ограничены нашим строением».

Зигмунд Фрейд, «Цивилизация и ее тяготы»

МБМ, 1

«…Мы постоянно шепчем, бормочем, строим планы или недоумеваем про себя: утешаем себя, ошибочным образом, своими собственными внутренними голосами. Большая часть нашей внутренней жизни характерезуется такого рода первичным, почти инфантильным, процессом мышления: ‘Я это люблю. Это я не люблю. Она делает мне больно. Как мне это достать? Этого хочу еще, а этого больше не хочу’. Никто из нас не ушел далеко от семилетнего ребенка, который бдительно следит, не получил ли кто больше, чем он…»

Марк Эпштейн, «Мысли без мыслящего»

Жан-Поль Сартр. Тошнота.

…Люди выбирают невозделанную, бесплодную землю и громоздят на нее громадные полые камни. В этих камнях заключены запахи, они тяжелее воздуха. Иногда их выбрасывают через окно на улицы, и они остаются там, пока их не разметает ветер. В ясную погоду в город с одной стороны вливаются шумы и, пройдя сквозь все стены, выходят с другой; бывает, они кружат среди камней, которые раскаляются на солнце, а на морозе покрываются трещинами.
Я боюсь городов. Но уезжать из них нельзя. Если ты рискнешь оторваться от них слишком далеко, тебя возьмет в свое кольцо Растительность. Растительность, протянувшаяся на километры и километры, ползет к городам. Она ждет. Когда город умрет. Растительность вторгнется в него, вскарабкается вверх по камням, оплетет их, проберется внутрь и разорвет своими длинными, черными щупальцами; она лишит отверстия света и повсюду развесит свои зеленые лапы. Пока города живы, надо оставаться в них, нельзя одному проникать под густые космы у городских ворот — пусть себе колышутся и лопаются без свидетелей. В городах, если повести себя умело и выбрать часы, когда животные переваривают пищу или спят в своих убежищах за грудами продуктов распада органического мира, можно встретить только минералы — наименее страшное из всего, что существует…

но это о России

Генрих Гейне. Успокоение.

Мы спим, как Брут, — мы любим всхрапнуть.
Но Брут очнулся — и Цезарю в грудь
Вонзил кинжал, от сна воспрянув.
Рим пожирал своих тиранов.

Не римляне мы, мы курим табак.
Иной народ — иной и флаг,
И всяк своим могуч и славен.
Кто Швабии по клецкам равен?

Мы — немцы, мы чтим тишину и закон.
Здоров и глубок наш растительный сон.
Проснемся — и жажда уж просит стакана.
Мы жаждем, но только не крови тирана.

Как липа и дуб, мы верны и горды,
Мы тем и горды, что дубово тверды.
В стране дубов и лип едва ли
Потомков Брута вы встречали.

А если б — о, чудо! — родился наш Брут,
Так Цезаря для него не найдут.
И где нам Цезаря взять? Откуда?
Вот репа у нас — превосходное блюдо!

В Германии тридцать шесть владык
(Не правда ль, счет не столь велик!),
Звездой нагрудной каждый украшен,
Им воздух мартовских Ид не страшен.

Зовем их отцами, отчизной своей
Зовем страну, что с давних дней
Князьям отдана в родовое владенье.
Сосиски с капустой для нас объеденье!

Когда наш отец на прогулку идет,
Мы шляпы снимаем — владыке почет!
Немца покорности учат с пеленок,
Это тебе не римский подонок!